Манфред сел к столу, подперев голову ладонями.

В окне перед ним медленно опускалась и поднималась линия океанского горизонта.

Он закрыл глаза и мысленно оказался на поляне возле хасидской синагоги в Садогуре. Лея, Натан, они танцуют, напевая: нет никого кроме Бога моего.

Бородатое лицо цадика. Тогда было ощущение чего-то необычного. Вокруг полыхала война, а там была светлая суббота, привычная и любимая. Резко защемило сердце.

В памяти всплыла картина расстрела белогвардейцев в поселке на Дальнем Востоке. Солдат с серым лицом, свернутой челюстью, жестами просил закурить последнюю папиросу. Не дали.

Нет никого, и Бога нет, подумал Манфред. Он открыл глаза и повернулся к двери. Океан уже не привлекал.
Он думал о том, что кроме хорошего стейка в ресторане его будет интересовать публика. Среди попутчиков на корабле, конечно, найдутся гестаповцы. В эту игру, угадай фашиста, он играл не раз. В нем проснулся азарт куртхарцера. Эту породу охотничьих псов он считал лучшей.

Против него выступал достойный противник. Агенты гестапо имели лицензию на уничтожение тех, кто направлялся на войну в Испанию. Получалось, что охотники за головами стояли против охотников за черепами. Попадись им в лапы целый генерал, и на шею сразу повесили бы железный крест.