Осколок 10

Говорят, СССР отгородился от мира стеной. Я бы сказал — бесконечными фасадами. Ближе к концу — совсем обветшалыми. Улица Горького была главной витриной страны, в которую предлагалось смотреть прохожему.

За фасадами была своя жизнь. Совсем недоступная приезжему на проспекте Калинина или жителю Заводского тупика.

Вот такой она была в газете «Правда».

Нелёгкая судьба журналиста забросила меня в весенний Нью-Йорк. Впрочем, это случилось гораздо позже. А пока, густо замесив породу в котловане Загорской ГАЭС и жертвуя собою ради будущего капустных комбайнов на полях Подмосковья, я добился приказа Александра Чаковского о зачислении меня в штат «Литературной газеты».

Разделом экономики в этой газете руководил легендарный журналист Александр Левиков. Он был значительно старше меня. Небольшого роста, сухой и жилистый. Резкий и умный в разговоре. Одевался как Булат Окуджава — в джинсы, чёрный тонкий свитер под горло и чёрный кожаный пиджак.

Что-то он разглядел в моей писанине о славных буднях Калужского турбинного завода. Вообще-то, это была его лебединая песня под названием «Калужский эксперимент», которую я должен был подхватить.

Внедрялся хозрасчёт в жизнь очень секретного предприятия атомной промышленности. Рабочий нового типа, с аристократической фамилией Северин, с дракой лез на комиссаров. По тем временам — смело. Сейчас понятно: всего лишь принципы здравого экономического смысла пробивали асфальт политэкономии.

Корифеи экономической журналистики 70–80-х, с которыми мне довелось сотрудничать, выглядели героями сизифова труда. Дырку в асфальте, которую удавалось прогрызть, закатывали быстро. И так должно было продолжаться, пока не рухнет сам строй.

А представить смерть системы было так же трудно, как бесконечность космоса.

Они все были очень разные.

Левиков — сосредоточен, зол и умён. Очевидно, он давно всё понял, сделал выбор и нашёл свой островок в потоке чепухи советской журналистики. Балансируя на этом пятачке, старался не замараться. Попытки утверждения здравого смысла маскировал под эксперименты.

Саша Никитин, с которым я работал в газете «Правда», — желчный, тоскливый на первый взгляд человек. При этом обладал потрясающе точным чувством образности русского языка.

С таинственностью закулисного шептуна он помогал мне добивать министра лёгкой промышленности СССР товарища Клюева. Последний удар нанёс Саша. Он приклеил к моей статье название «Министр Всея Руси», и этим мы завершили карьеру товарища Клюева.

Почему он действовал закулисно?

Дело в том, что ему, заместителю редактора «Правды» по экономике, никто бы не позволил такие вольности. А мне, мальчишке-спецкору, почему-то позволялось многое.

Саша страдал язвой. Эта язва, как открытая рана, появилась из-за того, что он годами сдерживал в себе главное, что знал и понимал о жизни. В партийных газетах не хватало места для честных слов.

Была у него отдушина: писал книги о Пушкине. Талантливо рассказывал о любви классика к Пермскому краю. Где Пушкин, а где Пермь? Какая любовь?

Он жил, как если бы Нуриеву пришлось всю жизнь исполнять только матросский танец «Яблочко».

Нерастраченный талант, который он носил в себе, в конце концов прожёг дыру в желудке.Такое бывает.

Всё же вернусь назад.

Почти в тот момент, когда Левиков без пафоса вручил мне копию приказа о зачислении в штат «Литературки», вошла секретарь отдела и с хорошо поставленными интонациями превосходства фронды над партийной косностью заявила:

— Звонили из самого большого органа, — сказала она, переваливая попу на стол. — «Правда» называется. Хотят тебя видеть там. То ли Лысенко, то ли Валовой, короче, академиком назвался.

Вот я и оказался в просторном фойе редакции газеты «Правда», где на меня внимательно смотрел подозрительный офицер в фуражке с синим околышем. Вне его подозрений был только бюст Ленина за спиной.

В руке я держал фирменный «правдинский» пропуск, где мелким шрифтом было написано «пропустить гражданина…», а крупным — «к товарищу Валовому».

Эта дистанция между «гражданами» и «товарищами» казалась непроходимой.