Осколок 9

За кулисами Съезда народных депутатов.

Молодой, ладный генерал стоял на трибуне уверенно.

— Поэт Евтушенко хотел обидеть армию. В итоге всех нас, голосующих в этом зале депутатов, назвал молчаливыми козлами. Наших руководителей — козлопасами. Не позволим!

Бурные и продолжительные аплодисменты.

— Завтра, завтра, — Михаил Сергеевич Горбачёв характерным жестом ладони остановил поднявшегося с места Евгения Евтушенко.

Утром я торопился на съезд, чтобы не пропустить ответ поэта. Балкон, где гнездились аккредитованные репортёры, был уже полон. Я представлял «Правду». Поэтому ловил сочувствующие взгляды коллег.

Все ждали сенсацию или скандал, который будет разлит в газетах в соответствии с дозой позволенного. Чуть иронично в мою сторону смотрели известинцы. Знали: «Правда» скандал не выдаст.

Кто ж ведал, что я окажусь свидетелем самой драматичной его части.

— Молодой генерал, — начал Евтушенко.

Генерал смотрел на поэта, замерев в кресле взведённой пружиной.

Несколько раз Евгений Александрович повторил рефреном эту фразу. Отбивал ею грани своего выступления.

У генерала краснела шея, сдавленная воротником.

А поэт рассказывал политруку, как подавляющее большинство убивало Тухачевского. Ссылало генерала Григоренко. Оно же травило Пастернака.

Конечно, знал об этом генерал. Он прошёл краткий курс истории.

Тухачевского он не знал. Григоренко не допрашивал. Пастернака, возможно, и не читал.

Почему же он — козлиное стадо?

Большинство — оно главнее меньшинства.

Поэт напомнил, как всего несколько месяцев назад затаптывали Сахарова. Его слабый, спокойный голос прорывался в прорехи топота копыт.

Пастух спрятал глаза, опустив голову. Да и был ли у Горбачёва тот кнут?

Я сам видел, как это большинство подавляло одного пожилого человека. И поэт не выдержал этой мерзости.

— Вам с этим жить, молодой генерал, — заканчивал поэт.

Офицер небрежно кивнул. Понятно, он жизнь видел по-другому.

В фойе дворца я вышел первым. Ещё кто-то говорил с трибуны. Хотелось курить. И сделать дежурный звонок в редакцию.

Оглянулся.

Следом в дверях появился Евтушенко. Торопился. Папка с бумагами в руках. На ходу надевал фиолетовый пиджак на яркую рубашку.

И в эту минуту колыхнулась тяжёлая занавесь соседнего прохода.

Из темноты, как из засады, метнулась фигура, блеснув погонами. Военный нанёс короткий сильный удар в лицо поэту.

Евтушенко покачнулся. Схватился за лицо. Посыпались листы из папки.

Я бросился к нему. Между нами было метров пять. Служащий дворца успел быстрее.

— Спасибо, — сказал поэт, принимая листки.

Мне показалось, он задержал внимательный взгляд синих глаз на моём лице. Наверное, ему было важно понять: видел ли я, что случилось?

Я видел.

Конечно, об этом не написала «Правда».